Каждый день она приходит в гости. Говорить нам почти не о чем; мы уже сказали все, что могли, и не однажды, но это не помогло. Она по-прежнему не может без меня жить, а меня по-прежнему тошнит от одного ее вида.
Какое-то время, конечно, она расспрашивает меня о том, как прошел мой день. Во всех подробностях. Раньше я пытался отвечать ей тем же, но похоже, своих дел у нее вообще нет. Зато о моих она помнит гораздо лучше, чем я сам.
После мучительной паузы я предлагаю чаю. Она каждый раз соглашается, и я иду на кухню, неотступно сопровождаемый ее взглядом. В заботах о столе проходит минут десять. Еще с полчаса мы пьем чай. Она цедит его маленькими глоточками, жалобно и преданно глядя на меня, как, должно быть, выпила бы яду, если б я ее об этом попросил, и вечно опущенные уголки ее большого рта опускаются еще ниже. Зато уж я наслаждаюсь каждым глотком.
Потом я включаю телевизор. Или сажусь читать. Или завожу музыку. Что бы я ни делал, она садится лицом ко мне, наклонившись вперед и упираясь руками в край стула, и ее большие, круглые, темные, на удивление некрасивые глаза продолжают ощупывать меня с цепкостью трясины. Иногда мне снится, что я в них тону.
Мой отец, большая, надо сказать сволочь, прежде чем бросить нас с матерью, все-таки успел донести до меня, среди всех своих говеных софизмов, одну справедливую мысль. Ни одно доброе дело, говаривал папаша, не остается безнаказанным.
Дернул же меня черт целовать эту гребаную лягушку!
