> А вот и следующий раз. ;-)
Ну, слушай. Пятнадцатого ноября двухтыщного года (см. Ложный Миллениум), часов этак в девять утра стою я у себя на лестнице между шестым и седьмым этажом и курю на сон грядущий цыгарку. Состояние мое напоминает состояние человека, который собирается в девять утра собрался-таки спать.
Я гляжу в окно и вижу, как к моему подъезду направляются менты. Смутно сознаю, что сейчас - призыв, и менты вполне могут идти ко мне, но - то ли жаль недокуренной сигареты, то ли страшно показаться себе трусом, то ли просто всё фиолетово, но я, как пел Толик Крупнов, остаюсь. Пока лифт едет, и в особенности, когда понятно, что он не остановится на шестом (седьмой - последний), есть еще маза спуститься вниз, чтобы не попадаться ментам на глаза. Я остаюсь.
Окрывается лифт, и на площадку выходят двое в сером, во главе с нашим участковым, флегматичным увальнем двухметрового роста. Выходят и озираются в поисках хотя бы одного номера квартиры. “Вы в восемьдесят девятую?” - доброжелательно я. “Да”, - отвечают они, - “нам нужны Сергей и Антон Самоховы”.
Теперь, конечно, отверчиваться поздновато, да и ломает. “Сергей - это я”, - говорю я, а Антон лежит дома со сломанной ногой. Идем смотреть сломанную ногу. Гипс неплохо видно из коридора, и менты, вполне им довольные, забирают меня с собой.
Спускаемся, выходим, садимся в машину – едем. Менты заводят светскую беседу. Вот, говорят, к самому начальнику отделения тебя везем. Мы у него не так часто бываем, а ты практически первый раз - и такая, типа, честь. Так что, говорю, может у Вас к нему какие жалобы есть? Или пожелания? Могу передать уж заодно.
Приезжаем в отделение, приводят меня к начальнику. Сидят там еще штук пять гавриков вроде меня, только помоложе. Один с папой. Папа с начальником, видимо, знакомы, и ведут они беседу о том, какие в военкомате дураки сидят.
Привет еще раз! :)
Первую часть я написал ещё днем, в пол-второго, до того, как пошел в гости. А потом пошёл в гости. Пошел, значит, в гости, посидел там. В гостях. И пришел, значит, оттуда, из гостей, обратно к себе. Домой, то есть. Пришел, поел со сковородки холодной баранины, вытряхнул кости из бороды и сел опять за письмо. Сел, посидел и написал следующее:
Ну, то есть, сначала сходил на кухню, поел еще баранины, налил себе чаю, сел, посидел и написал следущее:
Сидит, значит, начальник с папой. То есть, папа с начальником. В смысле, что он не его папа. Короче, сидят два мужика и ведут разговор про то, какие в военкомате дураки сидят. А менты, надо сказать, хотя и обязаны сотрудничать с военными на предмет отлова пацифистов, но делать этого не очень любят. Что и понятно. Мало ментам своего начальства.
За разговором время пролетело незаметно, и вот уже доставлен последний отщепенец и предатель родины. Пора ехать в военкомат. А в военкомат выпало мне ехать на чьих-то коленках - неохота была ментам гонять две машины по одному вопросу. Вот, стало быть, привозят меня на коленках в военкомат, ведут в комнату начальника второго отдела. В смысле, меня “и еще шестерых ребят”, как верно подметил Его Чувачество.
Начальник второго отдела - персонаж в высшей степени колоритный. Он плотный, низенький, бровастый, и вообще внешне удивительно похож на актера Сергея Роста. Или на рассерженного Шалтая-Болтая. Сходство с последним особенно подчеркивается его рассерженностью.
Привет, это опять я :)
… А поиграв в две или три компьютерные игрушки, собрался было идти еще в одни гости, но вместо этого повалился на диван, и, даже не разуваясь, заснул. Времени было что-то около одиннадцати.
И проснулся я в шестом часу утра. Проснулся, налил чаю и полез с чашкой в интернет. Ответил на все четыре твоих рецы на все мои четыре произведения, прочел 1(один) чужой рассказ, скачал одну песню Дэйва Метьюза, одну программу и один скин к ней. И из интернета вылез. С пустой чашкой. Вылез, поиграл еще в игрушки, выпил еще чаю и уселся опять за письмо. А усевшись, написал вот что:
Черный ворон пьет глазки до донушка,
Собирает по косточкам дань.
Сторона ли моя ты, сторонушка,
Вековая моя глухомань.
Хотя нет, это не я написал, а Бунин. Иван Алексеич. А что написал я - об этом и пойдет речь далее.
И написалось мне, что рассерженность его удачно дополняется тем, что он постоянно орет. (А постоянный ор забавно сочетается с названием его должности - то ли Первый Парень по Призыву, то ли Замкомиссара по Невольным Вскрикам и Нервным Всхахатываньям). А орет он, в сущности, о простых и вечных вещах. О том, что любовь - это теорема, которую нужно доказывать каждый день. Что, если ты действительно любишь свою родину, то обязан доказать это с оружием в руках. Или хотя бы с лопатой. Потому что эта родина слишком монументальна чтобы любить ее просто так, без инструмента.
Неожиданно к нему присоединяется другой начальник - нашего отделения милиции. И некоторое время они орут дуэтом. Друг на друга. Им даже, видимо, нравится, потому что они тут же договариваются поорать у префекта. А потом ментовский начальник молча отваливает, а Старший Менеджер Отдела Манков остается орать один.
Теперь он орет о том, что держать руки в карманах - вульгарная и недостойная интеллигентного человека привычка. Это он мне. Это я держу руки в карманах. И товарищу Зам. Старшей Банши это просто разбивает сердце. “Ты так перед своими друзьями на тусовке будешь стоять!” - горестно предрекает он.
Жизнь - не литература. Чудеса в ней, конечно, тоже происходят. Но не всегда мгновенно. Иным пророчествам нужно время, чтобы сбыться. А пока… пока я стою в кабинете, и Рупор Патриотизма интересуется, почему я не в Армии. “Понимаете какая штука,” - говорю я, - “тут такое дело,” - говорю я, - “хохма в том,” - говорю я ему, - “что я в свое время написал заявление об альтернативной службе…” “В Армию пойдешь!” - вновь прорицает Бригадир Пифий, забыв, что из одного трипа двух правд не вынесешь. - “Сегодня же!”
Возможно, он беспокоится о моем стиле. Одет я во что попало, на голове у меня - одуванчик волос соломенного цвета, кончики которых местами не прокрасились и отдают в рыжину, на лице - легкая припизднутость, похуизм и двухнедельная небритость. Короче, спасать надо парня.
Осень проходит, зима на носу, когда ж я до почты письмо донесу. Вот уже восьмой час девятого ноября, а стрелки моих часов торчат в глубоком прошлом, как Богом забытая мысль. Непорядок. Срочно замутить чаю - и писать, писать…
Вот только про что бы написать? Про Верещагина-Старшего – надоело, про медкомиссию – неинтересно. Разве вот про психиатра. Или психоневролога, не помню. Вот ведь, в военкомате от врачей одно название – и то забыл.
Короче, захожу я к психичке, и первое, что ее интересует - это мои волосы. Те самые, соломенные. Согласен, прическа ядреная, но не слишком ли это поверхностная проблема для мозговеда?
Впрочем я, кажется, поторопился с выводами. Оказывается прическа - это неспроста. Если верить барышне, желтые волосы в семнадцать-восемнадцать лет – еще туда-сюда. А в двадцать пять – уже патология. Особенно подозрительно, что волосы я покрасил впервые. То есть, когда было можно, я их почему-то не красил. А как стало ни в какую – здрасте посрамши! От корней и почти до самых кончиков!
Казалось бы, дела мои не так уж плохи – в Армию с такой головой можно. Там и постригут, и извилины причешут. Но я-то знаю, насколько я в действительности опасен для обороноспособности страны. Не хочется ужасать бедную женщину еще больше, но, похоже, придется открыть ей глаза.
“Бессонница у меня,” – как бы между делом сообщаю я, - “и пониженная работоспособность. Наверно, из-за наркотиков.”Бедная женщина оживляется. “Да?” – говорит, – “И какие мы наркотики употребляем?” “Да всякие,” – голосом усталого бонвивана отзываюсь я, и принимаюсь перечислять все, что когда-либо пробовал.
“Так что, будем обследование проходить?” – предлагает барышня. “Не знаю,” – откровенно признаюсь я. “Ну, у тебя два варианта – либо в Армию, либо обследование”. Это, конечно решает дело – Армию жалко. Получаю направление в наркодиспансер с прогнозом “полинаркомания” и иду опять к Зовущему в Ночи.
Зовущий зовет меня одуматься. Я же загублю себе жизнь. Меня не наймут сидеть с ребенком. Ни одна порядочная девушка не пойдет за меня замуж. Встречные собаки станут плевать мне в лицо, а голуби - показывать пальцами. Но слова его пропадают втуне – ради Армии я готов на все.
Тут его разбирает любопытство. “Ты хоть знаешь,” – с деланной небрежностью интересуется он, – “какого она цвета?”. “Зеленого,” – не задумываясь, отвечаю я. Это легко, это мы еще в детском саду проходили.И где моя деликатность? Ну хоть вид бы сделал, что задумался. Так нет же – ляп! Теперь он обиделся. Его любимую загадку про траву – ляп! Шмяк! Хуёпс! Пиз… “Ладно,” – говорит он, – “иди, ломай себе жизнь”. “Я постараюсь,” – отвечаю я в дверях.
И иду домой, спать. Или нет, иду домой жрать, а потом иду в гости – что уж теперь спать? А в гостях мы, конечно, во всей красе представляем ужасы наркушки. И, конечно, очень веселимся. Потому что все присутствующие хорошо знают, какого цвета трава.
А обследоваться я не пошел. И сигарет с тех пор тоже не курю.
